• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: ночь (список заголовков)
10:05 

Хлопушка. Ночь

_____ИИ_____

Луна за решеткой



Луна вошла в перекрестье оконных решеток и нахально зависла, как неуязвимая мишень в оптическом прицеле снайперской винтовки. Пьеро сел на кровати и посмотрел в окно. Там, вне этих стен, где эта луна, сегодня было безгранично пусто, бесконечно темно, один неспящий спутник плавал в абсолютном вакууме пространства. Пьеро опустил босые ноги на холодный пол, не надевая тапочки, подошел к умывальнику. Нелепая черная пижама висела на Пьеро, как на вешалке, брючины и рукава были длиннее, чем нужно на несколько сантиметров. Он хотел открыть воду, но рука замерла на вентиле крана. Где-то за левым плечом вспыхнула радуга, он уловил ее краем глаза. Обернулся и вздрогнул: в палате он был не один. Неясная женская фигура застыла у двери, бледное матовое отражение лунного света стекало по серому шелку длинного платья. Но это была не Анна. Анну он помнил слишком хорошо, и никогда в ней не было столько холода.

— «В поздний час все виды порока выползают из своих нор» — Тень подняла руку, двумя пальцами призывая Пьеро помолчать, — любимы тобою Эдгар Аллан По. За все это время ты ведь уже догадался, что мы с Анной связаны неразрывно. Так, что сердце ее, кажется, стучится в моей груди. Стучится и просится выйти…

Пьеро неуверенно шатнулся к ней, но тот же жест и то же повиновение.

— Просится — я открою, лети. Не принятого в одном доме, примут в другом. Но пусть это будет несколько позже. Мы не перечеркиваем старые исписанные страницы, мы просто переворачиваем лист. Всякий конец — это новое начало. Это… Праздник освобождения.

Тень улыбнулась. Пьеро не мог видеть ее лица, но он почувствовал эту лишенную эмоций улыбку. Иногда, очень редко, точно так же улыбалась и Анна.

— Она… Часть ее сейчас здесь?

— Ну, какая-то часть ее души всегда с тобой, с этим ничего нельзя поделать, — ответила Тень. — Есть вещи неотделимые друг от друга. Вечные в своем единстве, как Сцилла и Харибда, Содом и Гоморра. Например. Даже если парадоксально противоречивы между собой, как черное и белое, добро и зло. Раз и навеки соединенные чьей-то могущественной волей, понятия и явления, слившись, подобно сиамским близнецам, уже не смогут существовать независимо, сами по себе. Будь то естественный симбиоз или гримаса эклектики. Любая модель мироздания держится, прежде всего, на полярности. Пойдем.

Она отворила дверь, или дверь сама открылась? Длинный пустой коридор люминесцентно светился. Шагов не было слышно, мягкий линолеум не откликался звуком на босые прикосновения, Тень, казалось, парила над полом. Стол дежурного санитара был пуст, стул опрокинут. Подойдя ближе, Пьеро увидел за тумбой стола лежащего на полу лицом вниз мужчину. Волосы на его затылке слиплись в красную кашу, вытекшая из-под правой щеки, застывала лужица крови. Пьеро, к своему удивлению, не был шокирован, он смотре на недавно отглаженный светло-голубой халат, потертые джинсы, выглядывающие из-под него, кроссовки, стерильно-чистые, словно только что с магазинной витрины… А ласковый голос звучал в голове, наверное, не переставая с того момента, как они покинули палату.

— ...Послушай же меня, Пьеро, мальчик. Тебе надо привести все в порядок. Видишь, что ты здесь натворил?

— Это… не я…

— Ничего страшного. Главное, чтобы никто не узнал об этом. Им это может не понравиться. Им это может очень не понравиться. Они не понимают, что так было нужно. Эти тупицы ничего не понимают.

Все это было похоже на сон, но он знал, что не спит. Воздух был вязким, движения замедлены, как под водой, но дыхание ровное и спокойное. Свет не резал глаза, его было не больше и не меньше, чем нужно. Ни одного постороннего звука — но тишина не звенела в ушах. Потом был спуск с неба, но не к Земле — двенадцать шагов вниз, один вверх. До тех пор, пока эти понятия — низ, верх — не перестали существовать. И в конце пути ему довелось взглянуть на девятую казнь египетскую. Густая тьма, без малейшего изъяна, поглотила все вокруг. И стало понятно, каков есть на самом деле Чистый Космос, без мусора звезд, планет, астероидов и прочего бешено несущегося куда-то сумасшедшего хлама.

И. Иванов "Огни лепрозория"



@темы: луна, микрорассказы, ночь, тень

15:23 

Две Луны

_____ИИ_____

«Так грустно, что между нами осталась одна единственная преграда — воздух. Как бы близки мы друг другу ни были, между нами всегда будет воздух…»
«Как хорошо, что у нас есть воздух. Неважно, насколько мы далеки друг от друга, но воздух объединяет нас…»
Йоко Оно


Чертаново, Балаклавский проспект,
12-й этаж, 1 час 04 мин.


Ночь звездная и тихая. Редкие автомобили не разрывали своим вторжением ее плотные тяжелые покровы. Очень редкие автомобили ненадолго вливались в естественный звуковой фон ночи, как короткий сонный стрекот сверчка. Две луны, почти полных — одна в небе, другая в пруду — стояли в почетном карауле у вечных врат Вселенной.


Из окна квартиры выглядело это именно так. Анна нарисовала пальцем на плоском облачке запотевшего от дыхания стекла латинскую литеру «V». Одна в темной комнате, одна в небольшой части спящей квартиры. Два косых луча от лун-близнецов соединились в ее глазах, и сквозь тихий звон колокольчиков-звезд послышался невесомый шепот: «Вслушайся в слова Великой Матери, которую в древности называли Артемида, Астарта, Диана, Мелузина, Афродита, Церера, Даная, Ариадна, Венера и многими другими именами…»


Слезы блестят в глазах или луны отражаются снова и снова, построив зеркальный коридор, колдовской и бесконечный? Но серебряная капля катится по щеке. Религия ночи — тихая, грустная и сладкая песня, одновременно подтверждение и тоска. Она подтверждает, укрепляет в том, во что веришь, и тоскует по утраченному. Плакать сегодня о тех, кто с тобой, кто завтра уйдет, плакать в душе, незаметно, смеяться для них, с ними, дарить им себя всю без остатка, чтоб наполняться снова и снова любовью, желанием и грустью. Абсолютная Любовь — это Абсолютная Истина. Истина не должна быть тайной, истина должна отдаваться. В бегущем ручье вода чиста и прозрачна, в стоячем болоте — затхлая муть. Родник раздает себя жаждущим и становится чище, трясина, как прорва, скрывает в себе все, и все ей мало.


 



Анна не оглядывается через плечо. Она знает, за спиной все сковано сном. До утра, до рассвета. Всего несколько часов, но разве эта ночь — последняя? В ней — любовь и свобода, желанное преступление и неизбежное наказание.


Прекрасная девушка в платье цвета ночного неба, босая стоящая в открытом окне, Анна, встретилась взглядом с сестрами Лунами, растворилась в них, прошептала в ночь: «Я, кто составляет красоту Земли, я, кто белая Луна среди звезд, я — тайна вод и отрада сердца человека. Я вхожу в Тебя, поднимись и войди в меня».


Между ними — всего лишь воздух…


«Malleus maleficarum» (Молот ведьм) Германия, 1486 год, Орден Святого Доминика, Якоб Шпренгер, Генрих Кремер Инститорис:


 



«Колдовство порождено плотским желанием, похотью, которая в женщине ненасытна… Стремясь же насытить свою плоть, они совокупляются даже с Дьяволом».



 



«Колдовство — это наука о тайнах природы»
Элифас Леви, пророк, XIX век


«Уже сама по себе жажда мудрости есть мудрость»
Густав Майринк


В комнате стало зябко, как-будто открылись двери невидимого холодильника. Вся Магия, черная и белая, существует только в воображении.


Ветер ворвался в растворенное окно, раскачал люстру, несколько пластиковых сосулек упали с нее на пол. Вся Сила — в сознании себя и сознании других.


В серванте зазвенели бокалы, на столе раскрылась книга, и само по себе соскользнуло одеяло с кровати.


Следует признавать за каждым право на атеизм и агностицизм, ибо религия без душевной потребности, религия навязанная и вынужденная — хуже фашизма.


 


Утро. Там же.


Иногда самым важным бывает — это очнуться утром. Все остальное придет потом, все мелочные и, может быть, серьезные проблемы бытия. Но главное — это начало. Откроешь глаза, и новый день перед тобой как чистый лист. Память, вторжения извне мутными пятнами начнут проявляться словно на кадре испорченной фотопленки. Но перед тобой — новый лист. Ты вправе закрасить на своей стене чужое похабное граффити. Если захочешь…


Это утро не сулило ничего хорошего. Серость сверху, серость внизу. А ведь вечер обещал другое. Боже! Не дождь, мокрая всепроникающая облачная пыль за окном. И серость, серость, серость… Кто бы мог подумать, что вода бывает настолько разной.


Кстати, о воде. Язык — как кусок наждачной бумаги, использованной и засунутой в рот, в горле будто дырявые песочные часы застряли, а желудок — вывернутая на изнанку «Zippo». Мысли вязнут в сером веществе и, как опарыши, копошатся в черепной коробке.


Ну, все! Открыл глаза: потолок так близко, словно крышка гроба. Веселенькие стены, как в старом аттракционе, уползают вверх. Сумбурная неуместная постель. Не раздевался — легче — не нужно одеваться. Напротив, у стола — воспоминание: «винт — не водка, с ног не валит». В дисплее компьютера плавают объемные буквы: «мудак», «мудак», «мудак», как рыбки в аквариуме. Пить!!!


Костя встал… Нет, поднялся… Нет, выкарабкался из кровати, машинально сунув сигарету в рот, побрел на кухню. Включил электрочайник, достал из холодильника бутылку «Pepsi». Тугая крышка. К черту — открывать! Закинул ее обратно и устремился к раковине. Сигарета ткнулась в никелированный кран. Костя с досадой сплюнул ее, открыл воду. Жизнь зародилась в воде, и сейчас — еще одно доказательство этого непреложного постулата. Глоток за глотком, как ползком из пересохшего карьера. Дайте мне мой кусок жизни!


Еле отдышавшись, Костя упал на табуретку, посмотрел на часы. И стрелки видны, и цифры знакомые, но их значение затерялось в лабиринтах памяти.


— И вообще, я не помню, что именно я не помню.


Он перевел взгляд на раковину. Теперь расстояние до нее, как до Гонконга. Но все же добрался, умылся обжигающе холодной водой.


Как быстро и незаметно Дом Иллюзий превращается в Дом Страданий. И еще так по-дурацки не можешь понять, чего же требует изнуренный организм. Костя набрал в ладони воды, поднес к лицу, замер, всматриваясь в маленький ручной водоем. Там внутри блестели сапфиры и жемчуг, переливались всеми цветами радуги, проплывали, искрясь, неясные зыбкие отражения. Коснуться губами, попробовать наваждение на вкус…


— Hands up!


От неожиданного окрика Константин чуть не захлебнулся. Незаконченный глоток с кашлем рванулся изо рта.


— Сперва предупредительный выстрел, затем контрольный. В голову.


Это Виталик, его идиотские выходки. Костя повернулся к нему. Нет, не легко сейчас подобрать подходящее слово, чтобы адекватно ответить. Разве что, выразительный жест.


— Сейчас будем пить чай, — Виталик распечатал новую пачку. — Как самочувствие не спрашиваю, вижу, что хорошо. Ты умеешь заваривать чай по-японски? Нет? Ну и ладно, сделаем по-нашему.


Виталик сыпанул из пачки в чашки заварку, залил кипятком. Приятный аромат растекся над столом.


— А где Аня?
— Не знаю. Я только встал.
— Да, интересно, Кость. Ключ у меня только один, вот он, дверь без него захлопнуть невозможно, а она закрыта. А Ани нет. Внизу, под окном разбившихся трупов тоже не наблюдается, я выглядывал. Слушай, ты лунатизмом не страдаешь?
— Может, ты сам за ней закрыл?


Виталик щелкнул себя по носу и нахмурился:


— Все может быть.


Игорь Иванов «Огни лепрозория»





@темы: ведьма, жизнь, магия, ночь, проза

17:32 

Одна ночь, одна смерть

_____ИИ_____
Новый Арбат

Ночь наваливается на город. Тяжело, грузно ползет между домов, залепляя теменью каждый проезд, каждый переулок. Она ворочается и тяжко вздыхает, греясь и обжигаясь огнями сверкающих проспектов. Ночь плюет в глаза и дует в затылок, навевая усталость и сон. Да-да, Оле Лукойе.

Когда ты знаешь цену ночи, ты не веришь утру.

Слепые автомобили, словно с вытянутыми вперед руками, несутся в световом тоннеле, прорезанном в мохнатом брюхе ночи. Фонари с любопытством склонили свои сияющие физиономии над текущей магистралью, выплескивая на нее из своих светодиодных ноздрей электрические сопли. Новый Вавилон.

Внизу — это город бетона, металла и стекла, вросший в асфальтовую топь. Сверху все это видится огромным светящимся пятном в форме яйца с уродливыми аппендиксами, ползущими в разные стороны. А выше — только черная бездна, заплеванная ртутными брызгами звезд. И во всем этом прячется невидимый хищник, ненасытная тварь — Время. Всюду настигающее, оно всегда с тобой. Оно не имеет границ, у него нет ни конца, ни начала. Властвующее, непобедимое, жестокое. Его пульс — в каждой телефонной трубке прокалывает мозг на ноте Си. Она катается на неоновых словах бегущей рекламы «Наши идеи — это Ваши деньги», любое движение напоминает о нем, неподвижность вязнет в его трясине. Оно цепляется за ноги и с чужими шагами отсчитывает свое ожидание. Время, ждущее себя приходящее, не дожидающееся, становящееся ушедшим и сжигающее себя.

Прохожий, тень на стене, шаги по смуглой ладони тротуара. Выдыхая сизые облака табачного дыма и выбивая пальцем фонтаны искр из сигареты, он проваливается в разинутую пасть подземного перехода. Гулкий холодный и кафельный переход похож на проходной морг, длинный коридор без земли и неба, с язвами светильников, каскадами мраморных ступеней. Вверх по ступеням. Выход к стеклянной пирамиде на металлическом остове, увенчанной кроваво-красной буквой «М». Довольно безлюдно… Почти безлюдно… Тьфу ты, черт! Да, нет никого, можно сказать, лишь у входа в метро зеленоволосая девушка, раздетая по последней моде, встретит зеркальным невидящим взглядом:

— Спешите. Последний поезд линии может стать вашим последним поездом. Возьмите приглашение на ночное шоу в Московском метрополитене.

Голубые блики на восковом лице.

Он вошел в гудящий сквозняками павильон станции и остановился перед эскалатором. Страх, который нагоняет его шелестящее движение, как всегда, своими холодными пальцами сжал виски.

Перед глазами проносятся вагонетки ступеней, узкая длинная пропасть, дышащая скрежетом и сыростью, Падают люди, хватаясь за воздух. Искаженные ужасом лица. Слепое тупое животное — толпа, давящая сзади: эскалатор обрушился в «час-пик».

Люди падали с тридцатиметровой высоты на сырые бетонные плиты. Иные наматывались на зубчатые колеса огромных шестерен и перемалывались в работающем механизме. А наваливающаяся толпа сталкивала в кровавую яму все новые и новые жертвы. Отчаянные крики, визг металла — все сливалось в невыносимый кошмарный рев. Женщины теряли сознание. Среди погибших были дети, многие из них были раздавлены в панической суматохе, затоптаны ногами.

Прошла, казалось, вечность, прежде, чем толпа остановилась. Висевшие над темной ямой люди в отчаянии цеплялись за фонари, залезали на поручни. Фанерный каркас не выдержал нагрузившейся на него тяжести и рухнул вниз на изувеченные трупы и лужи крови…

Он (наш персонаж, кто же еще?) спустился на «лесенке-чудесенке» и прошел на перрон. Сверкающий каземат подземной станции. Несколько минут ожидания… Наконец, из темной трубы тоннеля послышался гул приближающегося поезда. Все громче и ближе. Сперва хлынул поток воздуха, смердящего крысиными трупами, следом за ним вынырнул голубой плоскомордый поезд. Замелькали вагоны, наполненные желтым электричеством. Некоторые безлюдные, другие везущие в себе одного-двух пассажиров. Поезд нетерпеливо ухнул и остановился. Минута, другая… Традиционное «Осторожно, двери закрываются...», и станция осталась позади, за окнами разлился мрак подземелья.

Он вышел на Смоленской. Выбравшись из-под земли, пространство города воспринимаешь беспредельно раскинувшимся, ныряешь в освежающее озеро света, плещущееся среди каменных джунглей под ночной темнотой. На улице прохожих было больше. Центр усилен нарядами полиции, впрочем и здесь совершается немало преступлений. Он любил Арбат, эту узкую, длиной чуть более километра, пешеходную улицу. Мощеная булыжником, с фонарями в стиле ретро, она выглядит театрально на фоне безликих небоскребов. Арбат заканчивается блистающим универсамом, а начинается у памятника Первому Славянскому Президенту, на постаменте которого сейчас краской из баллончика красовалась надпись: «Долой вандализм!». Арбат начинается в юности Москвы и неизвестно — кончается ли где-нибудь. Над Арбатом не строят хайвейев, Арбат — дыра в небо с первого этажа города.

— Горожанин! Это твоя удача, лотерея «том-том», Купи счастье за рубль! — парень в синем комбинезоне с эмблемой компании «Радио-А»  на нагрудном кармане протягивает сложенные веером билеты.
— И велика ли вероятность удачи?
— По правде сказать, не очень. Чуть больше, чем жопа микроба.

У «Астории Фот» он долго разглядывал картины, выставленные у стены дома. Мрачные сюжеты на библейские темы, выполненные в красках скверного настроения. Художник, что сидел рядом, поднял голову и, обращаясь в никуда, сказал:

— Эта серия называется «Гвоздь Господа моего», она еще не закончена. У тебя закурить не найдется?

Прохожих для столь позднего часа было достаточно много, они проходили мимо в густом, почти осязаемом коктейле, замешанном на электрическом свете, далеких неоновых разрядах-вспышках, небесной мгле и лунном ветре. Рокот магистралей терялся в окрестных многоэтажных стенах и растворялся в плывущем воздухе, не долетая до Арбата. Тишины в Москве не бывает, такой, чтоб вообще ничего, глухой тишины. Наш персонаж, родившийся здесь и выросший в этом городе, никогда ее не слышал. Не жалел и не хотел слышать мертвую тишину. Даже если представить, что из города уехали все люди, все машины и механизмы перестали работать, всякая энергия исчезла, любое движение замерло, то и тогда не будет в Москве этой тишины. Будет слышно само дыхание города. Тем, кто умеет слушать, он рассказывает очень многое.

Ведь, если никто никогда не слышал голоса рыб, это еще не значит, что они не могут говорить.

Вот она, та самая подворотня, не проходной, тупиковый двор. Узкий темный кирпичный карман. Именно здесь, и только здесь может споткнуться время, сбиться с прямого пути, а то и вовсе повернуть обратно. Тогда снами выплывают перед тобой обрывки из прошлого, как старые помутневшие фотографии...

Игорь Иванов «Огни лепрозория»



@темы: Москва, время, метро, ночь, смерть

Мужчины с Камнями

главная