Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: проза (список заголовков)
15:23 

Две Луны

_____ИИ_____

«Так грустно, что между нами осталась одна единственная преграда — воздух. Как бы близки мы друг другу ни были, между нами всегда будет воздух…»
«Как хорошо, что у нас есть воздух. Неважно, насколько мы далеки друг от друга, но воздух объединяет нас…»
Йоко Оно


Чертаново, Балаклавский проспект,
12-й этаж, 1 час 04 мин.


Ночь звездная и тихая. Редкие автомобили не разрывали своим вторжением ее плотные тяжелые покровы. Очень редкие автомобили ненадолго вливались в естественный звуковой фон ночи, как короткий сонный стрекот сверчка. Две луны, почти полных — одна в небе, другая в пруду — стояли в почетном карауле у вечных врат Вселенной.


Из окна квартиры выглядело это именно так. Анна нарисовала пальцем на плоском облачке запотевшего от дыхания стекла латинскую литеру «V». Одна в темной комнате, одна в небольшой части спящей квартиры. Два косых луча от лун-близнецов соединились в ее глазах, и сквозь тихий звон колокольчиков-звезд послышался невесомый шепот: «Вслушайся в слова Великой Матери, которую в древности называли Артемида, Астарта, Диана, Мелузина, Афродита, Церера, Даная, Ариадна, Венера и многими другими именами…»


Слезы блестят в глазах или луны отражаются снова и снова, построив зеркальный коридор, колдовской и бесконечный? Но серебряная капля катится по щеке. Религия ночи — тихая, грустная и сладкая песня, одновременно подтверждение и тоска. Она подтверждает, укрепляет в том, во что веришь, и тоскует по утраченному. Плакать сегодня о тех, кто с тобой, кто завтра уйдет, плакать в душе, незаметно, смеяться для них, с ними, дарить им себя всю без остатка, чтоб наполняться снова и снова любовью, желанием и грустью. Абсолютная Любовь — это Абсолютная Истина. Истина не должна быть тайной, истина должна отдаваться. В бегущем ручье вода чиста и прозрачна, в стоячем болоте — затхлая муть. Родник раздает себя жаждущим и становится чище, трясина, как прорва, скрывает в себе все, и все ей мало.


 



Анна не оглядывается через плечо. Она знает, за спиной все сковано сном. До утра, до рассвета. Всего несколько часов, но разве эта ночь — последняя? В ней — любовь и свобода, желанное преступление и неизбежное наказание.


Прекрасная девушка в платье цвета ночного неба, босая стоящая в открытом окне, Анна, встретилась взглядом с сестрами Лунами, растворилась в них, прошептала в ночь: «Я, кто составляет красоту Земли, я, кто белая Луна среди звезд, я — тайна вод и отрада сердца человека. Я вхожу в Тебя, поднимись и войди в меня».


Между ними — всего лишь воздух…


«Malleus maleficarum» (Молот ведьм) Германия, 1486 год, Орден Святого Доминика, Якоб Шпренгер, Генрих Кремер Инститорис:


 



«Колдовство порождено плотским желанием, похотью, которая в женщине ненасытна… Стремясь же насытить свою плоть, они совокупляются даже с Дьяволом».



 



«Колдовство — это наука о тайнах природы»
Элифас Леви, пророк, XIX век


«Уже сама по себе жажда мудрости есть мудрость»
Густав Майринк


В комнате стало зябко, как-будто открылись двери невидимого холодильника. Вся Магия, черная и белая, существует только в воображении.


Ветер ворвался в растворенное окно, раскачал люстру, несколько пластиковых сосулек упали с нее на пол. Вся Сила — в сознании себя и сознании других.


В серванте зазвенели бокалы, на столе раскрылась книга, и само по себе соскользнуло одеяло с кровати.


Следует признавать за каждым право на атеизм и агностицизм, ибо религия без душевной потребности, религия навязанная и вынужденная — хуже фашизма.


 


Утро. Там же.


Иногда самым важным бывает — это очнуться утром. Все остальное придет потом, все мелочные и, может быть, серьезные проблемы бытия. Но главное — это начало. Откроешь глаза, и новый день перед тобой как чистый лист. Память, вторжения извне мутными пятнами начнут проявляться словно на кадре испорченной фотопленки. Но перед тобой — новый лист. Ты вправе закрасить на своей стене чужое похабное граффити. Если захочешь…


Это утро не сулило ничего хорошего. Серость сверху, серость внизу. А ведь вечер обещал другое. Боже! Не дождь, мокрая всепроникающая облачная пыль за окном. И серость, серость, серость… Кто бы мог подумать, что вода бывает настолько разной.


Кстати, о воде. Язык — как кусок наждачной бумаги, использованной и засунутой в рот, в горле будто дырявые песочные часы застряли, а желудок — вывернутая на изнанку «Zippo». Мысли вязнут в сером веществе и, как опарыши, копошатся в черепной коробке.


Ну, все! Открыл глаза: потолок так близко, словно крышка гроба. Веселенькие стены, как в старом аттракционе, уползают вверх. Сумбурная неуместная постель. Не раздевался — легче — не нужно одеваться. Напротив, у стола — воспоминание: «винт — не водка, с ног не валит». В дисплее компьютера плавают объемные буквы: «мудак», «мудак», «мудак», как рыбки в аквариуме. Пить!!!


Костя встал… Нет, поднялся… Нет, выкарабкался из кровати, машинально сунув сигарету в рот, побрел на кухню. Включил электрочайник, достал из холодильника бутылку «Pepsi». Тугая крышка. К черту — открывать! Закинул ее обратно и устремился к раковине. Сигарета ткнулась в никелированный кран. Костя с досадой сплюнул ее, открыл воду. Жизнь зародилась в воде, и сейчас — еще одно доказательство этого непреложного постулата. Глоток за глотком, как ползком из пересохшего карьера. Дайте мне мой кусок жизни!


Еле отдышавшись, Костя упал на табуретку, посмотрел на часы. И стрелки видны, и цифры знакомые, но их значение затерялось в лабиринтах памяти.


— И вообще, я не помню, что именно я не помню.


Он перевел взгляд на раковину. Теперь расстояние до нее, как до Гонконга. Но все же добрался, умылся обжигающе холодной водой.


Как быстро и незаметно Дом Иллюзий превращается в Дом Страданий. И еще так по-дурацки не можешь понять, чего же требует изнуренный организм. Костя набрал в ладони воды, поднес к лицу, замер, всматриваясь в маленький ручной водоем. Там внутри блестели сапфиры и жемчуг, переливались всеми цветами радуги, проплывали, искрясь, неясные зыбкие отражения. Коснуться губами, попробовать наваждение на вкус…


— Hands up!


От неожиданного окрика Константин чуть не захлебнулся. Незаконченный глоток с кашлем рванулся изо рта.


— Сперва предупредительный выстрел, затем контрольный. В голову.


Это Виталик, его идиотские выходки. Костя повернулся к нему. Нет, не легко сейчас подобрать подходящее слово, чтобы адекватно ответить. Разве что, выразительный жест.


— Сейчас будем пить чай, — Виталик распечатал новую пачку. — Как самочувствие не спрашиваю, вижу, что хорошо. Ты умеешь заваривать чай по-японски? Нет? Ну и ладно, сделаем по-нашему.


Виталик сыпанул из пачки в чашки заварку, залил кипятком. Приятный аромат растекся над столом.


— А где Аня?
— Не знаю. Я только встал.
— Да, интересно, Кость. Ключ у меня только один, вот он, дверь без него захлопнуть невозможно, а она закрыта. А Ани нет. Внизу, под окном разбившихся трупов тоже не наблюдается, я выглядывал. Слушай, ты лунатизмом не страдаешь?
— Может, ты сам за ней закрыл?


Виталик щелкнул себя по носу и нахмурился:


— Все может быть.


Игорь Иванов «Огни лепрозория»





@темы: ведьма, жизнь, магия, ночь, проза

13:05 

Розовый дым

_____ИИ_____
шприц и сигарета


Они сидели на кухне и курили «Lucky Strike». Маленький «Panasonic», стоявший на высоком холодильнике, сквозь настырные помехи тужился слащавым эфиром «Муз-ТВ». Виталик на кушетке-уголке, Костя на табуретке. Vis-a-vis. Между ними на столе лежали две заряженные «винтом» «машины».


— Я долго возился, пока не получил пока не получил идентичную краску для печати. Знаешь, Константин, есть несколько методов исследования:


анализ — медицинский,


опыт — лабораторный,


тык — любительский,


с последним у меня лучше остальных получается. Вот и «Титаник» строили профессионалы, а Ной был любителем. Но печать — это только полдела. Еще не всякую мульку просто так возьмешь, даже по рецепту. На особо продвинутые требуется телефонная связь между врачом и фармацевтом. Яська тут, как нельзя, кстати. Жалко будет, если соскочит.


— Есть тенденции?


— Да, вроде, нет. Это я так, «хочешь мира, готовься к войне». Si vis pacem, para bellum. — Виталик расплющил окурок в пепельнице из лошадиного копыта, — слова «перед’охнуть» и «передохн’уть» отличаются только ударением. Ну, прокатимся?


Он закатал левый рукав рубашки, взял со стола шприц.


— Черт! Одни синяки, похоже, ушли трубы. Качай, не качай — один хрен. 


— Ну, так вены есть не только на руках. Ноги на что? Лишь для ходьбы, что ли? Но ни Боже мой пихнуться в шею… Давай, помогу.


Опытные пальцы нащупали вену на запястье, обозначив нужную точку. Игла легла на кожу, легкое движение — и ее кончик погрузился в сосуд. Костя слегка оттянул поршень шприца, в стеклянном цилиндрике заклубилась густая темно-красная кровь. Затем снова надавил медленно, чтобы препарат успевал разносится током крови. Две капли пота со лба упали на стол.


— А шпага, воткнутая ему в задний проход, погрузилась настолько, что, судя по длине клинка, кончик оружия находился где-то у него в желудке.


— Ты о чем?


В ответ неопределенный жест. Какое-то время — молчание. Костя тоже закончил процедуру «иглоукалывания». Его сигарета потухла, не добравшись до пепельницы.


Как на качелях: снизу вверх и снова вниз.


— Безупречно зашибись.


— Оно… точно. — Шприц летит и попадает в раковину. Виталик закрывает глаза:


— Анюта, здравствуй. Я иду к тебе.


 


«Достигнув конца пространства, вы заглядываете через стену, а там опять пространство»


Пол Маккартни


Розовый дым становился все гуще. Воздух превратился в упругуе слезящееся вещество. И стены. Они неизменно продолжали сближаться. Глаза болели, пульс электрическими разрядами отдавался в висках. Анна облизала пересохшие губы. На языке — противный вкус металла. Ей стало плохо. Ей давно уже было плохо. Сначала этот кошмарный полусон-полубред. Духота. Омерзительные потные руки, бессилие, кровь на губах, какой-то дикий животный оргазм, перемешанный с болью. Постель стала невыносимо влажной и теплой.


— Для того, чтобы не кинуться раньше отпущенного срока, надо помнить об элементарных правилах наркогигиены. Первая задача порядочного нарка — не загнуться от передозняка, излишества вредят во всем. Ввела два миллилитра, остановись, милая, не пори горячку. Успеешь еще и в дурдом, и на кладбище. 


Виталик забил «дурью» беломорину, скрутил десятирублевую купюру в трубочку, вставил ее в мундштук папиросы.


Нет, подняться у нее не хватит сил. Да и зачем? Как будто все безразлично. Но теперь будет легче, она уже не чувствует конкретной боли. Все тело ноет, в голове все тот же тяжелый влажный розовый дым. Но легче, чем было. Глаза лучше не открывать — эти проклятые стены сведут с ума. Придется курить еще, чтобы стереть границу между жизнью и смертью, иначе не вытерпишь. Все же, Анна попыталась вернуться в реальность, посмотрела на Виталика.


— Зачем деньги в косяке?


— Бумага хорошая, — ответил Виталик. — После того, как она достаточно просмолится, ее можно измельчить и смешать с новой дозой. «Турбоприход» — слышала?


Виталик положил папиросу на столик рядом с кроватью. Анна села, подложив под спину подушку, взяла со стола коробок спичек. Виталик продолжал усердно перемешивать эфедрин с ацетоном в стеклянной бутылке, время от времени, разглядывая ее на свет.


— Ацетон сейчас стал плохой, одна грязь, не то, что раньше. Оттого и ломка такая. Знаешь, в цивилизованных странах, в Голландии, например, раскумариваются метадоном и добрые Айболиты выдают его бесплатно. Можно шугануться циклодоном, аминопоном или, если подфартит, препаратом, призванным облегчать муки рожениц. Сгодится аскофен.


— Заткнись, придурок.


Анна зажгла спичку. Сегодня пламя оранжевого цвета принимает форму короны с синей окантовкой по зубцам. А музыка все та же: стонущие трубы и злорадно хихикающие скрипки. Только голоса зовут уже не повелительно, а жалобно. Похоже на плач…


Огонь обжигает пальцы, галлюцинации пропадают. Анна зажигает новую спичку, прикуривает. Глубоко затягивается, с трудом удерживая в себе приторную тошнотворную теплоту. Голова кружится, перед глазами все расплывается. Откуда-то издалека доносится нудное бубнение:


— Только, ради Бога, не пользуйся товарами бытовой химии. «Моментом», пятновыводителями, растворителями всякими. Токсикомания — верный гроб. А так, если удалось объехать на «машине» с запасными «колесами» ухабы и воронки, колдобины и впадины на дороге смерти, будешь жить до ста лет… Если, конечно, не загнешься после родной грязнухи от случайно залетевших с Запада хороших наркотиков…


Все плывет. Но так легче, боль размеренным гулом отходит куда-то дальше, за предел чувствительности. Только розовый мутный туман, вспыхивающие и мгновенно потухающие черные звезды. Такое ощущение, словно идет дождь, капли стучат по крыше. Анна не помнит, что находится не на последнем этаже. Вот, уже лучше. Теперь остался только страх, беспричинный, необъяснимый и оттого неподавляемый страх. А потом — сон, глубокий сковывающий сон, похожий на смерть.


Игорь Иванов «Огни лепрозория»




@темы: смерть, проза, жизнь, дым, трава

Мужчины с Камнями

главная